***

Jan. 10th, 2013 02:17 pm
nandzed: (Default)

На мой взгляд, неумолимое падение литературы в литераторство началось тогда, когда философски осмысленная теория словесности - в том виде, в каком мы видим её у Аристотеля или Анандавардханы - была настолько ощутимо потеснена риторикой, что для получения признания автору произведения стали необходимы резолюции персонажей, коих исчерпывающе описал Клавдий Элиа...

Народ всячески переживает по поводу засилья графоманов-поэтов; при этом о засилье графоманов-критиков, к числу которых нередко относятся переживающие, речи до обидного мало.

про критику
nandzed: (Default)

Потом заговорил Мандельштам. Говорит он шепеляво, запинается и после двух-трех коротких фраз мычит. Это было необыкновенно хорошо; это было «высокое косноязычие» — и говорил вдохновенный поэт. Он говорил о том, что стихотворение не может быть описанием. Что каждое стихотворение должно быть событием.

В стихотворении, он говорил, замкнуто пространство, как в карате бриллианта... размеры этого пространства не существенны... но существенно соотношение этого пространства (его микроскопичность) с пространством реальным. Поэтическое пространство и поэтическая вещь четырехмерны, — нехорошо, когда в стихи попадают трехмерные вещи внешнего мира, то есть когда стихи описывают...


Read more... )
nandzed: (Default)
Понял, почему андеграунд поэзии мне не интересен в самой сущности - это всё никуда не движется. Да, оно глубже, чем многое, погружено в кровь, пот и слёзы, но смешивает это всё в сопли, погружаясь в них глубже многого. А я не люблю сопли, я люблю отдельно - кровь, отдельно - пот, отдельно - слёзы. А оно, как рыба, лежит в этих соплях на боку, как пьяный мужик, который просто не может подняться и потому изображает из этого "жизненную позицию". Поэзия андеграунда - просто пьяный мужик. Или рыба в соплях на берегу. Ей бы плавать, ан нет. 
nandzed: (Default)
Рад знакомству с автором, хыть и виртуальному. Мне нравится говорить "по переписке".



А вот спето-сыгранное:



nandzed: (Default)

michael_udler
***
(1)

векам, эонам, кальпам счёт вести,
за бездной топкой следовать во тьме,
обман пространства, подлог времени раскрыть…

(2)

апокалипсисы плодят блаженные сновидцы,
приумножают сущности мятежные фантасты,
не прибавлять миру проблем – даоса давний принцип…

(3)

всего на один миг – взглянуть и отпустить,
не обещать, не осуждать, не ослеплять мечтой,
сквозь лабиринт, сквозь жизнь и смерть смотреть…

(4)

доверие к числу в себе развить,
доверие к числу в себе разрушить,
нагую тайнопись упругим осязать зрачком…

(5)

субботний день вспороть драконьим ритмом,
четверг четвертовать и пятницу распять,
из точки тесной добывать нефрит…


декабрь 2012
nandzed: (Default)


И в райском сне искать изъяна
Не полечу я к изголовью,
Как пчёлы пьяные на тёплые поляны,
Несущий мёд всевышнему сословью...


Над Сваямбху сияет спящая, тонкая, как волокно лотосного стебля. Она вводит собой в заблуждение весь мир, похожая на раковину, свернувшуюся змею, цветом, как яркая юная молния. Её приятный гул - как едва слышимое жужжание роя обезумевших от любви пчел и как тихий аккорд гармоничной музыки. Это Она поддерживает все существующее в этом мире посредством вдоха и выдоха, и сияет цепью блестящих огней в полости Корня, которым держится мир.
nandzed: (Default)
***

(1)

повстанцем праведным плен времени взорвать,
пространство пристальным зрачком пронзить,
безумие смирить инстинктом воли…


(2)

о семени драконьем искатель спорит с веком,
о странника дарах алхимик размышляет,
нет в посвящениях нужды даосу…


(3)

грядущего не ждёт, о прошлом не скорбит,
не прячется в мечте, не верит божеству,
мгновением единым жив мудрец…


(4)

о мировом порядке мысль масона,
о вечной власти мысль иллюмината,
за жертвенную кровь жреца настигнет кара…


(5)

на силу тёмной стороны пришелец уповает,
порочный патриарх паучью сеть плетёт,
напрасен умысел, улисса ждёт итака…


Михаил Удлер, декабрь 2012
nandzed: (Default)
Оригинал взят у devibhakta в Из «Ста стихотворений» Амару (пер. Н. Горской)

Да хранит тебя Матери взор, искоса брошенный,
Обладающий прелестью пчел, в листьях мелькающих,
Преумноженный в блеске своем искрами-пальцами
тетиву натянувшего вдруг бога лучистого!

Он знает, что тысячи гор и озер легли между ним и милой,
что взор его, будь он трижды остер, ее отыскать не сможет,
но все-таки, - разуму наперекор, - на цыпочки встав упрямо,
он смотрит и смотрит в упор – сквозь простор – туда, где она осталась.

Она не противится, если рывком он платье с нее снимает,
не хмурит бровей, не сжимается в ком от дерзкой и грубой ласки
и словно бы тает, когда он силком ее заключит в обьятья, -
вот так она, тешась над мужем тайком, свой гнев выражает тонко.

Качанье легкое серег, волос рассыпанные пряди,
и тилак, что слегка поблек, размытый капельками пота,
и затуманенный твой взгляд, и всю тебя в последней дрожи –
глаза мои да сохранят! Зачем мне Вишну, Шива, Брахма?!

К любви зовущими, и томными, и ждущими ответа,
в полон берущими, глядящими то искоса, то прямо,
вовек не лгущими, огромными и нежными глазами,
о простодушная, о скромная, кому в глаза ты глянешь?

Сверкая перстнями и перлами, украсившими шею,
В шелка одета, браслетами позванивая тонко,
К нему ты шествуешь торжественно, как в громе барабанов,
Так что ж наивная, пугливая, ты вся дрожишь от страха?

Когда ты, желанием хмельным обуян, гордячке кусаешь губы
и брови ее, словно плети лиан, в притворном сомкнулись гневе,
но очи подернул блаженства туман, - ты амриту, друг вкушаешь,
а боги по глупости весь океан вспахтали по для этой цели.

«Ты куда так поспешно идешь, крутобедрая?»
«Поспешая к любимому ночью кромешную».
«А не страшно ль одной в это время полночное?»
«Мне защитою стрелы цветочные Маданы!»

Пылая, суля наслаждений дары супругу после разлуки,
в покои вошла, где до поздней поры сновали слуги без дела,
и с криком: «Да здесь же полно мошкары!» - взмахнула шелковым сари
и, гибкая, жаждя любовной игры, она задула светильник.

Как ночью, когда они наги, близки и в страсти своей бесстыдны,
им любо, смыкая объятий тиски, на ложе блаженства глянуть, -
так утром, при старших, всему вопреки, им, радостноглазым любо
все вспомнить и глянуть друг другу в зрачки, где пляшут искорки смеха.

Из книги: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. – М.: Художественная литература, 1977.
nandzed: (Default)
В сущности, толпа желает от поэта, чтобы он подох, заткнулся. Если не желает, то дурён поэт.
Или молод.

это подумал мой друг А.Уморин, поэт. umorin

Поэт

Dec. 13th, 2012 12:34 pm
nandzed: (Default)
Среди современных выразителей смыслов мне очень близок и симпатичен lesgustoy


1.
спой солдатское олово
как тут складывать головы


как дуплиться наследною
прямотою последнею

прирастая вчерашними
рукопашными пашнями

но чтоб над вычитаньями
не угар с причитаньями

а неспешный снежок
да короткий смешок

и за бравое тулово
то же атово-батово

чтоб ни орден сутулого
ни могила горбатого

а травы шепоток
да воздушный поток

пой солдатское олово
зябни арфа эолова




2.
осиротевшая ничья даурия
на тонких жёстких и упругих ветках

залётный дадаизм - попутный дзен

багульник в склянке
у бездельника в гостях

ау багульник! …молчаливый собутыльник

шаман шаману - по душе и по карману

дзен …по стакану

давным давно вокруг ни одного даура
лишь эти веники под новый год в москве

убитого сто раз медведя шкура
лет сто назад по ходу - дайте две

хань по усам течёт
и вдаль влечёт...



3.
всплывают поезда со дна страны
тщетой набиты / маетой полны

глотнут москвы и вновь идут ко дну
в сады придонья - в ил - на глубину

туда где снова глушью станет ширь
и в очи бездна и в бочину штырь

где ночь невмочь родству попутных душ
а по утрам еби их резь да сушь

там лязг и скрежет: тряска и пурга
и вплоть до кантемировки снега

а до того пока ты не бухой
мёд в россоши и рыба на лихой

всяк сам с усам - кого корить за стёб
мумуфикация герасимов нон-стоп

сойти б с ума - так и его нема
но эти полустанки и дома

не то чтоб вид убог и блёкл цвет -
промотанная вечность вопиет!

укрощена раз не отомщена
во рву некошенном под насыпью страна

мигает россыпью из грубой тьмы руна
всем отлучённым от - всем ссыльным на


08.12.2012 перегон воронеж-кантемировка


nandzed: (Default)
[livejournal.com profile] michael_udler

Проснувшись сегодня утром, понял, что поэзия Михаила Удлера подобна игре на арфе - в ней нет такой дискретности, как в работе левой руки гитариста, ни ударного многообразия молоточков фортепиано. Это именно арфа.
nandzed: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] michael_udler в со-мыслить сойке
***

(1)

ложь логоса доминиканец истый исчерпал,
ветрам восточным властным приоткрылся,
великий хаос поселился в снах отважных…


(2)

длить паузу, весть жестом уплотнять,
творить себя из пятниц переменных,
со-мыслить сойке, следовать стрижу…


(3)

покой незыблемый монах обрёл на склоне лет,
узреть лик изначальный пыжится послушник,
в деревне под горой дракона год встречают…


(4)

что может быть наивней сентенций моралиста?
что может быть невнятней фантазии безумца?
хмельной гетеры бред о неизбывном дао…


(5)

невысказанным пестовать миры,
цветущее питать и зеркалом служить,
познать при жизни смерть и бодрствовать во сне…


декабрь 2012

nandzed: (Default)
незаменимых нет
о да. незаменимых нет
незаменимых нет
есть заменители


Ян Сатуновский
nandzed: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] crivelli в post

А ведь сегодня день рожденья Эмили Дикинсон!
По такому случаю делюсь ссылкой на все свои переводы.

nandzed: (Default)
В день юбилея Сергея Аверинцева соединю полезное с приятным и размещу (с сокращениями) вариант небольшой речи СА. Она посвящена возвеличению Осипа Эмильевича Мандельштама в России и связанным с этим некоторым проблемам)). Речь совершенно прямая, но могущая не показаться такою из-за своей почти домашней, разговорной нетривиальности формы ...

"Я начну с двух недоказуемых предпосылок.

Во-первых, канонизация Мандельштама произошла при нас, на нашей памяти. Даже любители его поэзии из старших поколений удивлялись, покачивали головой. Даже у Ахматовой ощущается в ее поздней записи 1963 года некоторая оторопь перед отношением к Мандельштаму именно младших.

В пылу энтузиазма с проблемами старших разделались не в меру легко. Здесь, так сказать, prvton yeudsV, изначальная погрешность. Ведь мы все прошли через престранный первый опыт знакомства с О. М. — “замечательно, но местами как-то уж очень идиотично”, а потом постарались для вхождения в political correctness мандельштамизма это все позабыть, по Фрейду — вытеснить. И вот всё расплачиваемся за такую неправдивость и никак не расплатимся, в поте лица отыскивая ответы на некорректно поставленные вопросы. Культура, историософия, ух!


“Мандельштам. Осточертел. Пыжится. Выкурил все мои папиросы. Ущемлен и уязвлен. Посмешище всекоктебельское” (Ходасевич — Б. А. Диатропову от 18 июля 1916 года из Коктебеля). “Знаете ли. Мандельштам не умен <...> Ну какой он поэт?” (он же — С. Я. Парнок от 22 июля того же года). А Ходасевич умен. Он вправду умен — но ему не под силу быть умнее собственного ума. А для Мандельштама способность вдруг подскакивать неизмеримо выше своего штандпункта и всех своих границ, которые есть у каждого умника, — совершенно нормальна.

Во-вторых, канонизация эта имеет (при всех разговорах о большой четверке) тенденцию к исключительности. О. М. — рядом с Пушкиным.

О. М. и Пушкин. Совершенно не могу найти у них предыстории, поры незрелости — а как длинна таковая у Ходасевича или Цветаевой; и еще менее того умею отличать у них строчки получше от строчек поплоше. Их обоих приходится — не без удивления, но послушно — принимать сразу, в полном объеме и на их собственных условиях.

(У других поэтов мы различаем стихотворения сильные и слабые, удавшиеся и неудавшиеся. Кажется, для О. М. вопрос приходится ставить иначе: стихи необходимые и те, которых, пожалуй, могло бы и не быть, причем первые — это почти всё, а выделение второй категории не может не быть исключительно субъективным. Я, по правде говоря, не решусь назвать ни единого примера, потому что не готов обосновывать свой выбор.)

Беспринципность, с которой выражался О. М., локализуется только в статьях, компенсируя, уравновешивая собой страшно жесткий выбор, совершающийся в эпицентре его же творческих катастроф. Поэзия у него круто противоположна и классицизму, и авангардизму, находясь в чрезвычайной близости и к тому, и к другому. ...Именно поэтому мандельштамовская поэзия сама собой исключает и то, что “справа” от нее, и то, что “слева”, — вся нетерпимость, как сказал поэт о матушке филологии. По контрасту с ней все неоклассическое, все, что хоть на миллиметр “правее”, выглядит уже непереносно, мучительно наивным. Даже серьезнейшие, суровейшие, мрачнейшие Блок и Ходасевич о чем-то все никак не догадывались, а когда непоправимая догадка под конец приходила — навсегда замолкали; между тем голос Мандельштама после удушья и начинал звучать, всякий раз вбирая в себя это удушье и одновременно ускользая от него. А умница Ходасевич еще хочет напугать читателя, с важностью повторяя про своего удавленника: “И зорко, зорко, зорко / смотрел он на восток...” Равным образом становится непереносимо все, что чуть-чуть левее Мандельштама, все, что — авангард; и это потому, что авангард, вопреки своему героическому имени, не имеет в себе достаточно риска, тонуса, напряжения. Прошу понять меня правильно: я не отрицаю, что героичен может быть авангардист или целое поколение таковых, я отрицаю героизм авангарда как принципа. В конечном счете он — не авангард, а капитуляция. Именно в качестве капитуляции он и вправду, в слишком даже буквальном смысле, “безоговорочен”. Его пресловутая “агрессивность” подменяет воинский дух, устраняет страшный риск формы — по Мандельштаму, “неутомимой борьбы с бесформенной стихией, небытием, отовсюду угрожающим нашей истории”, — позволяет уйти от этого риска. Даже великий Хлебников, колдовское юродство которого впрямь значительно, расплывается, растекается в своих “ну, и так далее”...

Ребяческий характер связи О. М. со всевозможными политическими, конфессиональными и культурными “величественными идеями, похожими на массивные тиары”, будь то “Россия на камне и крови”, которую “издалека благословляли столь разделенные между собой Хомяков и Киреевский и <...> Герцен”; гражданственность эсеров, Третий Рим Тютчева и Недоброво или Третий Интернационал четвертого сословия, будь то священная держава или святая свобода, будь то католическая теократия по Чаадаеву или православные мечтания Карташева, будь то культурные утопии Вяч. Иванова или антиутопии Анненского, — ребячество это, так бесившее даже благорасположенных современников, и впрямь поражает. Будет худо, если мы перестанем его чувствовать.

...Вышеупомянутое ребячество О. М. тем примечательнее, что, во-первых, не выдумано “нарочно”, не шуточно, не пародийно; во-вторых, очевидным образом осознано; в-третьих, не менее очевидным образом табуировано для автобиографической разработки в поэзии. Я забыл ненужное “я”.

Например, о своем еврействе и разночинстве, ставящем все державные темы в контекст остраняющий, парадоксальный и даже как бы пародийный, он в стихах говорить не станет. Никаких лирических деклараций к России по типу того же Ходасевича — именно я, инородец, ...сей язык, завещанный веками, храню лучше твоих слабых сынов, восемь томиков, не больше, и в них вся родина моя... Далее везде, — скажем, для сегодняшнего дня калмык Бахыт Кенжеев, который в своей Канаде вникает, как реставратор, в утраченные субтильности старинного российского говора: “Задвижку на окне нашарит...”; тут этнические обстоятельства входят в замысел наравне с географическими или хронологическими. Так Лукиану, выучившемуся превосходить греков в чистоте аттической речи, приятно было лишний раз назвать себя “Сирийцем”. Но О. М. был не совсем таков.

В этой связи должен сознаться, что с величайшим недоверием смотрю на попытки моих коллег (и отчасти уже Надежды Яковлевны) извлечь из стихов О. М., например из “Канцоны”, ух какую разработанную “еврейскую тему”.

В прозе — еще дело другое. Но функциональное размежевание между стихами и прозой “Шума времени” и “Египетской марки”, какая-то мандельштамовская диглоссия, — это феномен, о котором пока еще недостаточно говорили. Автобиографическая проза — порождение того самого удушья, которое ретроспективно отметит потом лирика: депрессивного перерыва, промежутка. В нее как раз уходит все то, чему сопротивляется и что отторгает от себя мандельштамовский стих. Это не продолжение поэзии другими средствами, а отсасывание из открывшихся ран поэзии смертельных для нее ядов. “Шум времени” (как и “Египетская марка”) вправду содержит в себе некую (в контексте литературного пути О. М. — временную) капитуляцию, притом отнюдь не только “идеологическую”: предвещающая нынешний постмодернизм игра на понижение, банализация всех тем, усмешечка. Но дело не только в этом. “Еврейская тема”, как и вообще всякая постановка вопроса о собственной эмпирической идентичности (“Парнок”), подсказывала ложный ответ на вопрос о главном, то есть о дистанции между миром державным (соответственно мировой культурой) и моим “я”: просто-де вот я по случайности жидочек, как О. М. называли в кругу символистов, племя чужое, Парнок, отщепенец, а вообще-то все идет, как шло. Нет, в том-то и дело, что ни для кого оно не идет, как шло, шиш. Все уменьшается. И Гёте тает...

Почему, условно говоря, “О. М. как метод” правилен? Потому что нас со всех сторон бес ловит на слове и подсовывает ложные ситуации дихотомического выбора. Возьмем хоть вопрос о мотивации гуманитарных штудий. Идеал humanitas предполагал, что рецитация наизусть классических стихов и тому подобные занятия “облагораживающе” действуют на человеческую природу: делают то ли “мягче”, то ли “тоньше”, то ли нравственнее, то ли понятливее, то ли свободнее — одним словом, человечнее, потому и зовется это все вместе humaniora... Пришли патриоты прошлого века с требованием службы культуры при деле изучения национального наследия, либералы с требованиями народолюбия, после большевики — это-де нам нужно, а то не нужно, смотрите, чтобы людям годилось, народу!

Однако, как во всякой лжи, здесь присутствовала же и правда: не дураки были древние греки, что говорили вместо культуры попросту о “воспитании”. Конечно, только уж очень наивным людям могло даже в наивные времена примерещиться, будто это воспитание благонравия, — а затем явились тоталитаризмы со своими воспитательными прожектами, возведшими мертвое благонравие в небывалую, невиданную степень; но если мы в антиавторитарном задоре отменяем сам по себе императив воспитания, мы должны чувствовать, что крушим позвоночник культуры — ту вертикаль неравноправных ценностей, которою культура держится в состоянии прямохождения. И приходит — пся-кровь, всетерпимость...

“Блаженное, бессмысленное слово” — оно как раз достаточно бессмысленно, чтобы на слове невозможно было словить, однако и достаточно небессмысленно, чтобы хранить неостывшую память о словесности слова, о Логосе.



nandzed: (Default)
"Духовные стихи Аверинцева являются тестом на самую возможность современного послесоветского человека воспринимать чистое. Сознание поначалу сопротивляется им, старается отбросить. Потом привыкает, свыкается с монотонностью интонации. Потом вслушивается. И наконец - внимает".

10 декабря. Аверинцеву 75 лет

Роль


какая роль о мой Боже
в действе Твоем совершенном
каждый жест в Твоем сюжете
такого Мирового Театра
ни Шекспиру ни Кальдерону
ни Третьего Ордена брату*
ни во сне ни в яви не мнилось
разве на малое мгновенье
когда Сам Ты неслышно был рядом
рукописи их правил
какая роль о Мой Боже
пред сонмом зрителей незримых
пред Девятью Чинами
пред ярусами Многоочитых
пред ложами Серафимов
из-за такой-то роли
первейшие в свете актеры
с ума бы все посходили
всю важность свою позабыли
друг дружку ядом травили
на коленях бы о ней молили
а лицедей никудышный
из последних что ни есть распоследний
глядит на роль тухлым взглядом
ну и роль прямо курам на смех
костюмы рвань декорации заваль
опять меня обижают
блата нет у начальства не в фаворе
чего тут дождешься
все другим достается


28.7.93.

Москва, ночь.

* Третьего Ордена брат — австрийский поэт Гуго фон Гофмансталь, который был францисканским терциарием и лежал в гробу, по свидетельству современников, в орденском облачении; по примеру Кальдерона написал мистериальную драму с тем же заглавием — “Большой мировой театр”.

Стихи Сергея Аверинцева "Сквозь разломы оконченной жизни"

nandzed: (Default)
Несомненно, в нынешней поэзии наиболее проявлено растительное, нежели кристаллическое начало.
nandzed: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] pomerants в Анонс встречи

В пятницу, 14 декабря, в помещении Музея акционерного дела и финансовой истории
(бывш. Музей меценатов) состоится вечер З.А.Миркиной.

Адрес музея - ул.Донская, дом 9, (ст.метро "Октябрьская").
Начало в 18 часов, вход платный - 50руб.

Продолжительность около двух часов.
Можно приобрести книги.
Приглашаются все желающие.

nandzed: (Default)

Как влюбленные, проходя дорогой, ведущей от красивого в ощущении к единому началу всего красивого и мыслимого, постигают его, так и мастера священного искусства, проходя дорогой, ведущей от симпатии, присутствующей во всех явлениях, к взаимосвязи этих явлений и к неявленным силам...

Итак, на земле земным образом существуют солнца и луны, а в небе небесным образом [существуют] и все растения и все камни и животные, живущие там мыслящим образом.


Read more... )

January 2013

S M T W T F S
   1 2 3 4 5
6 7 8 9 101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 06:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios