![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nandzedПоэт Илья Бокштейн о Барашкове, Мамлееве и южинцах (печатаю с сокращениями):
"Мои самые светлые воспоминания о России связаны с людьми, с которыми я познакомился в 50-х годах в «Историчке». В разгар моего самоучительства я вдруг занялся еврейской проблемой. Захотелось понять, кто я, откуда... Сижу я, обложенный Талмудом и номерами «Восхода», и вдруг подходит ко мне какой-то старичок (как я потом узнал, - Альберт Яковлевич Вульф) - «Вы интересуетесь еврейским вопросом? Как вы к этому пришли? Вы же получили совершенно другое воспитание. ...Хотите я познакомлю вас с очень интересной личностью?» - спросил меня Альберт Яковлевич. И он подвел меня к человеку, которого я сам никогда бы и не заметил, - он сидел за двумя гигантскими стопками книг, листал, делал какие-то пометки, выписки, откладывал, брал другую такую же кучу, опять что-то искал, смотрел, и так до тех пор, пока Вульф не сказал: «Познакомьтесь. Я думаю, вы оба останетесь довольны». Тут я увидел отощавшего профессора с шишкообразным выпуклым лбом а la Достоевский, в очках, с рыбьим выражением лица. Лев Петрович Барашков (это был именно он) не имел никакого отношения к еврейству, это был книгочей, влюбленный в русскую литературу, совершенно потрясающая личность, один из тех людей, которые восстанавливали прерванную нить русской культуры, знакомство с которыми - с успехом - заменило мне университет. ...Помню нашу первую дискуссию в курилке «Исторички». Я начал что-то лепетать про Маркса и Ренана.
Л.П. Вы высказывались о Марксе положительно?
И.Б. Честно говоря, не очень помню. Может быть, и положительно. Был 58-й год, я еще далеко не все тогда понимал. Но о Марксе никакой дискуссии не получилось. «Не могу вам ничего сказать по поводу Маркса - сам я не марксист», - вот и все, что я услышал по этому поводу от Льва Петровича. Зато как долго и как интересно он говорил о Ренане! Он, конечно, не был сторонником ренановской версии (в отличие от меня, который только начинал свой путь самомыслия и самообразования)... И начались наши беседы...
Лев Петрович был главой некоего неофициального сообщества «Замоскворецких Сократов» (так их назвала «Русская мысль», а я называл «замоскворцами»), с которыми я также скоро познакомился. С точки зрения властей, это были шизоиды. На самом же деле они, конечно, не были больны, просто загородились разными справочками от армии и вообще от советской действительности. Многие из них не имели постоянной работы, никто не служил по восемь часов в день. Они читали, писали, дискутировали о судьбах культуры, России, мира... Среди них были переводчики (целый переводческий комбинат), они переводили книги по философии, эзотерии: Штейнера, Гурджиева, Блаватскую. Но никакой политики - за этим следили бдительно. Это не было «самиздатом». Переводы распространяли исключительно в своем кругу. Тихо-мирно. Чтобы не привлекать внимания властей.
Л.П. Замоскворецкие Сократы, или, как вы говорите, «замоскворцы», приняли вас в свой круг?
И.Б. Провидению, наверное, очень хотелось, чтобы я попал в этот круг. Потому что почти в то же время, когда я познакомился с Барашковым, я, совершенно независимо от него, познакомился и с другим «замоскворцом» - Гариком Моделем.
22 апреля, в день рождения Ленина, у нас в школе был вечер встречи. Там ко мне подошел очень красивый молодой человек с лицом средневекового священника-инквизитора, как будто сошедший с полотен Веронезе и Тинторетто, - классическая фигура, не характерная для нашего времени.
«Помните меня, Илья Вениаминович?» - «Нет, не помню». - «А я вас хорошо помню».
Гарик Модель кончил нашу школу на год позже меня и к тому времени уже принял католичество. Гарик привел меня к Юрию Витальевичу Мамлееву. (Теперь он известный писатель, а тогда, конечно, не было напечатано ни строчки...) Коммунальная квартира, на двери шкура, то ли медвежья, то ли собачья. Холодная, неотапливаемая комната. Какой-то колченогий стол. Шпротики. Огрызки огурчиков. Больше ничего - даже хлеба. (Писатель пил зверски.) Посреди комнаты стоит сам хозяин. Глаза - Блока. Он меня о чем-то, видимо, спросил, я ему начал говорить какие-то свои глупости, уж не помню, какие. На что Юрий Витальевич сказал: «Все это несущественно, молодой человек. Существенно умереть и хотя бы один раз в вечности воскреснуть».
Я уже читал какие-то книги, Гарик Модель уже что-то рассказывал мне про католицизм, но что-то во мне еще не поворачивалось, а тут - все закрутилось в мозгу. День знакомства с Мамлеевым я считаю днем моего рождения как homo sapiens’a. Моя духовная биография началась с этого дня. Сразу стали понятны искусство, литература - все.
У Мамлеева собиралось много всякого народу, но «постояльцами» были только Сократы. Остальные приходили-уходили, как-то исчезали, приходили другие. Молодые, непризнанные поэты приносили Юрию Витальевичу свои стихи - его одобрение было высшей похвалой. Вообще «замоскворцы» были мэтрами нового искусства, нового русского Ренессанса, третьего авангарда - называйте его бронзовым, как угодно. (Тогда, конечно, никому и в голову не приходило, что кто-то из Сократов прорвется, станет печататься и даже пожинать лавры.)
Те, кто собирались у Мамлеева, не хотели уподобляться диссидентам, у которых многое было рассчитано на внешность, на мишуру. Сократы занимались вопросами экзистенциальными, непреходящими проблемами русской культуры, которые не связаны, как я говорю, с проблемами Северной Кореи. Когда меня здесь спрашивают о моей биографии, я всегда отвечаю, что биографии у меня нет, я не жил в Советской России, проблемы Северной Кореи меня не волновали. Я преклоняюсь перед диссидентами как перед людьми, которые сокрушили эту махину, но меня лично эти проблемы не занимали. Если я потом во что-то и ввязался...
Л.П. ...то любить вас следует не за это - понятно. О том, как вы «ввязались», мы еще поговорим. А пока открою вам маленькую тайну: я в свое время, хоть и шапочно, но тоже знала Юрия Витальевича - и не могу сказать, что он был уж вовсе индифферентен к тому, что тогда творилось в России, большевиков он ненавидел люто.
И.Б. Конечно. Как-то в минуту откровения он сказал мне: «Сорок лет страной правит скотская банда. Перебила всех, кого только могла перебить. Бог сошел с ума». Он цитировал мне Белого «Мать-Россия, о родина злая, Кто же так подшутил над тобой?»
Л.П. Если он нечасто говорил на общественно-политические темы, то, может быть, просто потому, что боялся «стукачей»?
И.Б. «Стукачи» к нему, по-моему, не попадали. Был у него некий тест: придет новый молодой человек, начнет исповедоваться, ругать советскую власть, а Юрий Витальевич говорит: «Вопрос не в этом. Вопрос в том, за что убили царевича Алексея». В зависимости от ответа и решалось, станет этот человек постоянным посетителем или нет. Сам Мамлеев был оригинал, и та публика, которая к нему приходила, тоже была очень нестандартна. Он умел отличить нестандартность.
Л.П. Помню, он говорил, что лучший способ застраховаться от стукачей - это разговаривать на том языке, которого они не понимают.
И.Б. Правильно. Он ведь жил в коммунальной квартире, и соседи были не самые лучшие люди, но они просто не знали таких слов, как «кадеты», «совдепия», «Государственная Дума», не догадывались, что стоит за фамилиями Милюков, Родзянко, князь Мещерский, Розанов, советский обыватель ведь не знал, с чем это едят.
Мне рассказывали такой случай. Сидит как-то Мамлеев в ресторанчике, рядом какая-то скотская морда кагэбэшного вида. «Ну что ты на меня смотришь? - говорит Юрий Витальевич - Давай лучше выпьем за русскую народную героиню Фанни Каплан». И тот не мог сассоциировать эту «русскую народную героиню» с той Каплан, которая стреляла в Ленина (если даже он и знал об этом факте).
Л.П. Но когда Мамлеев читал свои рассказы, собиралось довольно много народа.
И.Б. Как - много? В его каморке много и не могло поместиться.
Л.П. Эти идеи (о православии и монархии - прим. Нандзед) появились у вас под влиянием Мамлеева?
И.Б. ...Юрий Витальевич не оставил камня на камне от моей советскости, но его влияние было скорее все-таки литературным. Он писатель, экзистенциалист... Очень крупная фигура. Он влиял самой своей личностью... Конечно, он был монархист. Но я пришел к монархизму независимо от него. Это было естественно...
Л.П. Естественно? В 61-м году? Но ведь ваши сверстники-«шестидесятники» исповедовали тогда совсем другие идеалы.
И.Б. Это было естественно для меня. Я же вам рассказывал, что в четвертом классе я называл учителей «Ваше высочество», «Ваше благородие». Монархия мне всегда казалась чем-то возвышенным. При монархии всегда процветало искусство. Империя создает элиту, иерархию ценностей.
Л.П. Ребята, которые собирались на «Маяке» - и Осипов, и Кузнецов, и Буковский, и Галансков, - все считали: надо что-то делать, нельзя позволять властям безнаказанно творить бесчинства, и были озабочены выработкой какой-то программы действий. А вы?
И.Б. ...Я тоже к чему-то призывал. К какой-то организации под названием «Союз освобождения человеческого рода» (СОЧ). Концепция была не политическая, а психологическая... Теперь, когда у меня есть два тома Федорова, я знаю, что термин «психократия» ввел он, но тогда я сам его придумал.
Л.П. Что это такое?
И.Б. Элита одаренных. Володя Осипов вспоминает: «Бокштейн говорил о какой-то элите психически одаренных людей...»
Л.П. Вы пытались кого-то вовлечь в вашу организацию?
И.Б. Если и пытался, то совершенно впустую. Вы же, наверное, читали у Осипова: «Нам стало ясно, что членом этой организации может быть только сам Бокштейн». Никто не понимал, что это за идея, в чем она заключается... Да я не уверен, понимал ли четко и ясно я сам... Помню только, что для своей концепции я отыскивал какие-то мистические фигуры. Кажется, у меня мелькнула и мысль о власти парапсихологов. Меня всегда интересовало чудо нашего сознания, у меня всегда была тяга к экстремальному. Внеписьменная передача информации (не обыденной, а художественной) - вот что меня всегда интересовало больше всего.
Л.П. С такими интересами - место в библиотеке, но уж никак не на площади. А вы ведь там были не раз и не два.
И.Б. Мне стало скучно в Москве, захотелось перемены ситуации. Может быть, потому, что я слишком долго жил наедине с собой, захотелось узнать максимум того, что можно было узнать в Советской России. А тут еще Володя Агол (один из сократовских переводчиков) как-то сказал мне: «Не мешало бы вам посидеть. Это, конечно, болезненно, но полезно».
Я уже и сам начинал задумываться: к какому сословию я принадлежу? К интеллигенции? Но подлинный интеллигент, живущий в тоталитарной стране, должен находиться только в тюрьме - иначе грош цена его интеллигентности. Ведь все равно я, как и все двести тридцать миллионов, - за колючей проволокой.
С 1958 года я уже очень хорошо сознавал: это общество вытряхивает все, связанное с душой, с духом, с сознанием. При этом правящая верхушка даже не ведает, что творит, - они уничтожают интеллигенцию, как корова пожирает цветы, у них ведь нет ни души, ни духовной жизни, эти свинолухи (мое слово) просто автоматически делают то, что обеспечивает им безбедность, всевластие. И я решил внять совету моего Великого Учителя, - пойти туда, где, как мне казалось, духовная жизнь процветает, - и я не ошибся.
24 июля 1961 года на площади Маяковского я взошел на постамент и рявкнул двухчасовую речь - «Сорок четыре года кровавого пути к коммунизму». О том, что аристократический строй для художника лучше, чем демократия, потому что он создает сословие, освобожденное от борьбы за существование, и именно это сословие обычно и способно понять творца, понять искусство... Говорил о конституционной монархии с Думой, с покровителями культуры. Я ведь всегда интересовался историей, много читал. В фактах не было недостатка, начиная от Древнего Рима... Я говорил, что в конце XIX - начале XX века Россия была крупнейшей державой мысли, и этот расцвет культуры был срезан, практически ликвидирован; о гениях, которые были в старой России, и полном отсутствии таковых в современности. Хотя тогда я не знал ничего о Мандельштаме, о Клюеве, но я понимал, что приход к власти малоразвитой, невежественной и догматизированной части народа приводит к уничтожению интеллигенции... Потом в свидетельских показаниях это прозвучало так: «Бокштейн утверждал, что в период советской власти Россия обеднела умом».
Л.П. Два часа в центре столицы социалистического государства вы произносили такие речи и...
И.Б. Зеваки стояли, слушали и, наверное, просто не знали, как реагировать. Ну, конечно, меня фотографировали, в фас, в профиль...
Л.П. Гэбэшники?
И.Б. А кто же?
Л.П. Но не схватили?
И.Б. Нет... На пьяного вроде не похож, стоит ораторствует на площади... - не иначе как за ним - какая-нибудь организация, может, троцкисты, может, «Джойнт» [18], ЦРУ, израильское посольство...
Кто-то похлопал меня по плечу - «Иди-ка ты домой, парень, пока не забрали», кто-то сказал: «Ну, Христос - Спаситель России, кто за тобой пойдет-то?!», а Мамлеев, как всегда, выразился назидательно-афористически: «Не надо занимать уже занятых постаментов».
...На площадь я все-таки пришел. Но на этот раз говорить мне дали всего полчаса. Потом отвели в отделение милиции. И сказали: «С вами, видимо, не договоришься. Мы вас передаем в КГБ». Они оставили меня с одним из милиционеров, а сами ушли. Потом пришел какой-то пожилой человек (как я потом понял, гэбист), велел милиционеру удалиться, а сам остался со мной до утра. Он, в свою очередь, все хотел выяснить, не стоит ли за мной какая-то организация, и давал мне понять, что, если я не сознаюсь, мне будет ой как плохо! Я отвечал, как Жанна д’Арк: «Если вы станете делать мне больно, я, конечно, могу придумать все что угодно, но потом отрекусь».
...В полдевятого утра за мной пришли и отвели меня на Лубянку.
В комнате было много офицеров в военной форме и один человек в штатском, с маленькими медвежьими глазками. Он-то и оказался моим следователем. «Приходила ваша мама, - сказал он, - и сообщила о фактах вашей биографии (мама в свое время поставила меня на психиатрический учет). Все ваше поведение говорит о том, что вы действительно невменяемый человек. Я отправляю вас на судебную экспертизу в Институт Сербского».
Так я оказался в печально известном Институте Сербского. Там меня хотели было отправить на принудительное лечение, но я решил во что бы то ни стало этого избежать и объявил голодовку. Меня тут же вызвали к врачу (по фамилии Шестаков), и он сразу спросил: «Вы полагаете, что в лагере вам будет лучше?» - «Без сомнения». Разговор был очень резким, но в конце концов он сказал: «Хотите в лагерь - идите в лагерь». И я очень благодарен ему за это. В «психушках» были интересные личности, но я хотел разнообразия нормальных людей.
Л.П. Из Института Сербского вас вернули в тюрьму?
И.Б. Конечно. Там я посмотрел на стену, увидел «Правила поведения для находящихся в следственных изоляторах Комитета госбезопасности» и подпрыгнул от радости: какая высокая инстанция мною занялась, и так серьезно. Серая, унылая, будничная жизнь позади. Впереди - совсем другой мир... Из восьми месяцев следствия я шесть провел в одиночке. Сидел - читал. Чего я только там не прочитал! Почти всего Достоевского, Гамсуна, Ибсена - восполнял пробелы моего самообразования. Устану - пройдусь по комнате, и снова читать.
...Потом была Мордовия. Дубравлаг № 17. Маленький лагпункт человек на четыреста. До пробуждения во мне поэзии это было самое потрясающее время моей жизни. Русь до февраля 1917 года! Абсолютно та же самая политическая раскладка. Кадеты, монархисты, «Союз Михаила Архангела», «Союз спасения России», демократическая партия, социал-демократическая партия, марксисты-ортодоксы, марксисты-либералы, марксисты-ленинцы и даже марксисты-футуристы («марфуты») - профессора исторического факультета Московского университета, арестованные в 57-м году за ревизионизм.
Многие из них были вполне порядочными людьми. Конечно, они были зациклены на марксизме, но они ведь ничего другого и не знали, ничто другое не приходило в их головы (тем более, что головы-то были в основном еврейские). Конечно, они были людьми тоталитарного (точнее, унитарного) склада, им непременно нужна была какая-то фундаментальная концепция мира, которая бы все объясняла, но вели они себя в общем-то по-человечески.
...Парадокс, но политический лагерь - это было единственное место в стране, куда беспрепятственно приходила литература из-за границы на иностранных языках. (Лагерная администрация, естественно, языков не знала.) У нас была целая коллегия переводчиков: Ростислав Рыбкин, например, знал восемь языков, Ефим Гольдберг, ученый из Новосибирска, переводил с французского и немецкого - Сартра, Пруста, Кафку. Переписывалась от руки «Раджа-Йога». Кто-то описывал лагерную жизнь, кто-то создавал теории переустройства общества, кто-то - мистические доктрины. В общем, литература, искусство, философия... оккультизм, мистика в лагере процветали совершенно невероятно. В лагерном «внутриздате» эзотерические тексты всегда были на почетном положении.
Л.П. Возвратившись, вы, наверное, возобновили свои старые знакомства?
И.Б. Я не стремился к этому - откровенно говоря, побаивался. Ведь когда я выходил из лагеря, меня предупредили: «Одно слово - и вы получите десять лет особого режима». Но у меня были совершенно мистические встречи. Это пантра (парапсихическая интуиция) работала... Вдруг на станции метро «Новокузнецкая» кто-то меня обнимает. - «Илюшенька! Вышел! Идем, милый, ко мне...» Мамлеев! И все вернулось на круги своя.ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ИНТЕРВЬЮ
Для справки (не пиетету ради):
Лариса Георгиевна Пятницкая (Лорик) - легендарная личность. С 1961 по 1964 год вместе с Юрием Мамлеевым она участвовала в рождении и жизни метафизического салона в Южинском переулке. Постоянными участниками и вдохновителями этого салона были также такие серьезные личности, как философы Лев Петрович Барашков и Анатолий Андреевич Корышев, поэт и художник Владимир Ковенацкий; здесь вообще собирались представители самой потаенной части московской (и российской) богемы - писатели, художники, философы, поэты, мистики. Частым и желанным гостем на Южинском был Евгений Головин. В то время он уже сочинял стихи и пел свои песни, блистал эрудицией и глубиной взгляда, был хорош собой и умел живо поднять и без того немалый градус. Владимир Степанов, "московский суфий", блуждающий философ и практикующий эзотерик, также был частым гостем южинских встреч. Здесь, на базе двух комнат в коммуналке (общая кухня, общий туалет, соседи от ментов до ветеранов и проч.), принадлежавших Ю. В. Мамлееву, в атмосфере угарного самобытия регулярно (по четвергам, но также и в другие дни) происходили собрания людей самых различных слоев и классов, объединенных единственно непреодолимой тягой к запредельности, верой в абсолютность собственного самобытия. За это короткое время хрущевской оттепели на Южинском успели родиться и созреть плоды подлинной самобытной андеграундной культуры, которые впоследствии стали отправной точной масштабной перестройки всего уклада жизни нашей страны.
Ключевой идеей Южинского была идея свободы. Были задействованы мощнейшие резервы: подлинная глубина Традиции, творческий потенциал участников, и, самое главное, неугомонная жажда самобытия, самовыражения. В пламени этого круга, не без участия спиртного топлива, обнажались важнейшие вопросы бытия, глубины философии, тайны эзотерики. Рассказы Мамлея, некоторое время служившие формальным поводом для встреч, сопровождались стенгазетами ("Ее слезы", "Вечная женственность" и др.), исполнением песен, распитием с трудом добытого, порой - чистым эпатажем. Каждый здесь стремился быть и был собой, остальные не выдерживали и многие сгорали без следа, но дух Южинского навсегда остался в веках как веха самоутверждения свободного индивида, как настойчивая необходимость быть собой несмотря ни на какой дремучий совок или технический прогресс.
ОТСЮДА
