История не локальна. Она интерферентна. О бароне Унгерне и мемуарах Каверина

[nandzed]

Горы книг, среди которых я сижу. Самоцветы, булыжники, "гранит науки"... Наткнулся на очередную (для меня - в ряду многих) книгу о бароне Унгерне. Что ищут в этом образе прозаики по сю пору? Несанкционированное величие. Как французы все время возвращаются к своему Индокитаю, так русские - к мечтам о Внутренней Монголии.Восемь дыр от пуль в засаленном парчовом халате Унгерна с "георгием" на груди и его бессмертие. Никчемность, машинальность допрашивающих барона большевиков давно вышла в тираж. Протокол допроса бездарен. Он говорит - истории не нужен смысл в протоколе. Даже самая известная книга об Унгерне - Оссендовского - обнаруживает полное бессилие русских понять что-либо в буддизме махаяны. Злорадствую - потомки большевиков наследуют глупость отцов. Генетические тени марионеток. История здесь обнаруживает свою полнейшую нелокальность. Молодой Вениамин Каверин с какой-то экспедицией по Прибалтике проезжает поместье Унгернов, описывая впоследствии в мемуарах прыщавого юношу угрюмого вида, юного остзейского барона. Описывает легенду об их предке, который якобы грабил корабли, разбившиеся на рифах в шторм по его вине - он заманивал их ложным маяком. История, которую Унгерн тоже любил вспоминать. Но удивительно другое - ко времени написания воспоминаний Каверина все поросло быльём на много раз - и в том числе жуткая слава прибалта, спасшего буддийского правителя Монголии от китайского плена и ставшего в глазах своих казаков воплощением бога войны Джамсарана (кстати, проявление речи Ямантаки). И Каверин даже не понял, как оставил во времени эту метку - как видел юного фон Штернберга, не зная, что встретил воплощение Бегдзе. Уже полыхнула и ушла до следующего круга слава кровавого барона с ледяными глазами, прошли годы, а Каверин спокойно излагал воспоминания, так и не соотнеся в уме одно с другим. И в этом отсутствии прямых соотнесений великая нелокальная пустота всего, свобода от самосущности одного образа или места. История не локальна, это живые клетки пространства, помнящие друг друга  на любом расстоянии. Вне имён и местоположений.

ЗЫ: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A3%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BD-%D0%A8%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%BD%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B3,_%D0%A0%D0%BE%D0%BC%D0%B0%D0%BD_%D0%A4%D1%91%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D1%84%D0%BE%D0%BD

«Культ героического сам по себе есть показатель кризиса», - высказал в 1935 году горькую истину голландский мыслитель-медиевист Йохан Хейзинга, которому через десять лет суждено будет умереть в концлагере на своей родине, оккупированной немецкими нацистами. Жизнь барона Унгерна – яркий пример того, как культ героического выжигает душу. По воспоминаниям людей, знавших его близко, барон иступлено любил войну, как иные любят вино, карты и женщин.

Такая страсть имела как генетическую – через предков, так и интеллектуальную (прежде всего, ницшеанскую) подпитку. Унгерн мифологизировал свой собственный род столь самозабвенно, что сам свято верил в «героическое» происхождение своих предков, чьи биографии напоминали мрачные средневековые легенды. По словам барона, в его жилах смешалась кровь германских крестоносцев, участников всех крестовых походов средневековья, основателей Тевтонского ордена, и кровь гуннов Аттилы, что якобы увековечено в самом родовом имени Унгернов. Были в его роду и алхимик, снискавший у боязливых соседей прозвище «брат сатаны», и пираты, грабившие суда в Балтийском море и даже у берегов Индии. Барон всегда жил в этих сумрачных облаках полуфантастических родовых преданий и в своем экзальтированном ослеплении легко отрывался от прозы жизни. В своих редких исповедях он, например, как-то утаивал о том, что рожден не пиратом или генералом, пропахшим порохом сражений, а скромным доктором философии Лейпцигского университета из семьи помещика Эстляндской губернии, который к тому же занимался рутинным бумажным делом при Министерстве государственных имуществ в Петербурге. Для носителей мифологического сознания прозаическая реальность не имеет никакого значения. Она отменяется с той же маниакальной легкостью, с какой в 1930-е годы отвергали живую действительность ради своих головных идеологических схем немецкие нацисты. Творя свой собственный миф, Унгерн отбросил громоздкое имя, полученное им от отца (Роберт-Николай-Максимилиан), заменив его Романом, в котором «услышал» мистическую связь с царствующим домом Романовых и грозными древнеримскими легионерами. 

Впервые на Восток потомок германских крестоносцев попал в возрасте 17 лет, когда добровольцем ушел на русско-японскую войну. Там на сопках Маньчжурии ему не удалось по-настоящему насытить свою страсть к боевым подвигам. Культ героического толкнул его в 1913 году в Монголию. В Кобдо, на западе страны, боровшейся в ту пору за независимость от Китая, барон на свой страх и риск успел поучаствовать в авантюрных деяниях загадочного Дамби-Джамцан-ламы (или просто Джа-ламы), еще одного человека, с головой погруженного в восточную мистику. Юрий Рерих всерьез считал, что этот свирепый воин-ламаист был посвящен в таинства тантрической магии.

...Большинство своих русских соратников, заброшенных судьбой в Даурию и Монголию, потомок германских крестоносцев презирал. В среде русских офицеров он всегда был белой вороной. Барон П. Н. Врангель, под чьим началом Унгерн служил в 1-м Нерчинском полку, весьма нелестно отозвался о своем странном подчиненном, похожем в чем-то на одержимого юродивого: «Он не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только не знает самых элементарных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины и против военного воспитания – это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них оторвавшегося. Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешне офицерский облик». Более верно было бы назвать его «сверхчеловеком» ницшеановского толка, уверовавшего в шпенглеровский закат Европы и сделавшего ставку на варварский Восток".

Валерий Крапивин, литературный редактор журнала «Кентавр. Исторический бестселлер»