Язык - это обряд, перешедший в обычай, или Почему поэты становятся изгоями

[nandzed]

seredina-mira.narod.ru/shesholin1.html

Неожиданно для себя, я обнаружил глубокое высказывание на эту тему у малоизвестного пока у нас немецко-американского христианского мыслителя Ойгена Розенштока Хюсси, чью первую изданную у нас книгу «Бог заставляет нас говорить», изд. «Канон+», 1997, мне посчастливилось купить, как ни странно, в Пскове. Здесь я только приведу цитату из этой книги, точнее из приложения к ней — очерка о жизни и творчестве мыслителя, написанного переводчиком книги и ее комментатором, доктором философских наук профессором А.И.Пигалевым, который как раз излагает взгляд Хюсси на интересующую нас тему из тех его трудов, которые не вошли в данное издание:

«...Слова, справедливо считает Розеншток Хюсси, могут сохраняться очень долго лишь тогда, когда они порождены необходимостью защищаться от опасности возвращения хаоса, от угрозы впадения в животное, дочеловеческое состояние. А это значит, что язык не мог возникнуть в сфере повседневности. Он мог сформироваться только на собраниях рода в состоянии экстаза. ...Подлинно человеческий язык должен был назвать невидимое, сверхчувственное. Таковы, прежде всего, события до рождения человека и после его смерти, и язык обеспечивает единство, непрерывность рода человеческого. Язык позволяет сохранить присутствие умершего предка среди живых. Поэтому первой, исходной формой языка должно быть признано имя. Хюсси считает, что исходным именем следует считать имя умершего предка, выкрикиваемое во время ритуала его погребения, и имя остается после его смерти. ...Хюсси настаивает, что процесс называния должен был использовать в качестве исходного не нейтральный именительный, а эмоционально насыщенный звательный падеж... Имя умершего предка магично в том смысле, что оно не только сплачивает людей вокруг себя, но и придает межчеловеческим связям вполне определенную структуру. Этим же обьясняется перенос имен умерших на новорожденных: такой перенос означает реинкарнацию...

...Хюсси считает, что местом рождения языка является не повседневность с ее расслабленностью (теплохладностью! — А.Т.) и рутиной, а экстатические ритуалы рода, в ходе выполнения которых рождался возвышенный язык священных имен (вспомнились ведические гимны богам индийского пантеона — А.Т.). С помощью этого периодически повторяемого ритуала воспроизводилась структура рода, структура первых общественных отношений, установленных умершим предком в качестве культурного героя. Именно ритуал предписывал каждому человеку его место в структуре рода. Поэтому в роду танцевали все его члены (!), и ритуальный танец был своеобразной выбраковкой, распределением социальных ролей, назначением на должность. Хюсси подчеркивает особо, что танцам человеческих тел в ритуале соответствует танец священных имен. (ср. танцующий Заратустра у Ницше, танцы в стихах В.Хлебникова и многие другие могут вспомнится имена и танцы! — А.Т.) Бледной копией этого параллелизма танца тел и имен являются, например, детские считалки: в них, как в древних ритуальных танцах, происходит одновременно распределение ролей и присвоение соответствующих имен. Поэтому ритуальные танцы рода и сопряженные с ними танцы имен — это своеобразная матрица социальной структуры рода.

Однако ритуал не может длиться бесконечно, рано или поздно он заканчивается, а имена, переходя в сферу повседневности, остывают. Как же быть? Ведь предоставленная самой себе сформированная ритуалом организация рода неизбежно распадется в соответствии с законом энтропийного рассеяния. ЯЗЫК, согласно Хюсси, как раз и служит цели сохранения, выступая в качестве ЗАМЕСТИТЕЛЯ РИТУАЛА в промежутках между его выполнением, то есть в то время, когда род не собирался».



...поэт обречен пребывать всем существом своим в священном танце имен, хотя б этот танец и был сокрыт от любопытных и праздных глаз и ушей. Отсюда — постоянное состояние напряжения в жизни поэта и риск ранней, преждевременной смерти, ибо легко оступиться в бездну, стоять на краю которой — его призванье, ведь только священный ужас перед бездной непостижимости жизни способен быть источником вдохновенья. Обыватель не хочет стоять на краю, он обживает смерть, поэтому поэт для него изгой — нежелательный элемент энтропийно тлеющего мира. Поэт — пассионарий по призванию, а не по рождению. Как хранитель священных имен, поэт — жрец, свершающий ритуал; как изгой отвернувшегося от небес общества, поэт — жертва забвения.