![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nandzedОригинал взят у ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
russgulliver в СЕСТРА МОНГОЛЬФЬЕ О ПОЭЗИИ
russgulliver в СЕСТРА МОНГОЛЬФЬЕ О ПОЭЗИИЕкатерина Перченкова
НЕТ ЛИ ГДЕ-НИБУДЬ НОВОЙ ЗЕМЛИ
Я хочу говорить как читатель, потому что только на такое самоопределение имею абсолютное право. В конце концов, я читаю в сто, если не в тысячу раз больше, чем пишу.
Как читателю, мне кажется, что единственный повод к литературе – это потребность в уникальном опыте и потребность в том, чтобы этот опыт был разделен. Здесь нет никакого противоречия: уникальное – может быть разделено; амбивалентное – может стать всеобъемлющим. Ситуацию, в которой возникает повод к литературе, можно обозначить коротко: «что-то произошло». И мне, как читателю, не обязательно детальное знание о том, что произошло. Но очень важно знать – с кем. Именно поэтому у меня сложные отношения с понятием «литературный процесс» - оно представляется абсурдным и обезличенным механизмом. Я не хочу, чтобы некто взял – и написал нечто такое огромное, такое новое, что оно раз и навсегда изменит литературный процесс.
Я хочу, чтобы кто-то написал то, что изменит меня.
НЕТ ЛИ ГДЕ-НИБУДЬ НОВОЙ ЗЕМЛИ
Я хочу говорить как читатель, потому что только на такое самоопределение имею абсолютное право. В конце концов, я читаю в сто, если не в тысячу раз больше, чем пишу.
Как читателю, мне кажется, что единственный повод к литературе – это потребность в уникальном опыте и потребность в том, чтобы этот опыт был разделен. Здесь нет никакого противоречия: уникальное – может быть разделено; амбивалентное – может стать всеобъемлющим. Ситуацию, в которой возникает повод к литературе, можно обозначить коротко: «что-то произошло». И мне, как читателю, не обязательно детальное знание о том, что произошло. Но очень важно знать – с кем. Именно поэтому у меня сложные отношения с понятием «литературный процесс» - оно представляется абсурдным и обезличенным механизмом. Я не хочу, чтобы некто взял – и написал нечто такое огромное, такое новое, что оно раз и навсегда изменит литературный процесс.
Я хочу, чтобы кто-то написал то, что изменит меня.
Я ненавижу – очень личной ненавистью – словосочетания «современная литература» и «современные молодые авторы». Они оба – из породы неправильных, унижающих, уплощающих обобщений. Если определение упрощает – не надо определения. Я говорю это, потому что знаю: существует общность иного рода. Существует глобальный общечеловеческий подтекст – подводная часть айсберга – подземная вода – существует нечто огромное, не только неподвластное изменениям извне, но и способное усвоить все наши человеческие мелочи, все наши человеческие игры. Я не знаю, что это. Это абсолютное время и абсолютное пространство, это нечто, превышающее объемом любой контекст. В теории его изучают религиоведение, филология и патопсихология, а литература – это, видимо, практика. Очень частная практика, где все снова сводится к личному и уникальному, где самое частое изобретение – это велосипед. И подобное изобретательство необходимо: так один открывает лекарство от собственной смертельной болезни, которое уже давно известно на другом континенте, а другой в дальнем плавании заново сочиняет формулы, согласно которым будет сверять курс со звездами. Общность – вот она: все – плывут, у всех под ногами твердь, а под твердью – вода. На плоскодонке качает, на авианосце – не очень, велосипед был изобретен тысячу раз, и тысяча первый отличается только тем, что сегодня это случилось со мной. Что сегодня вселенная существует для единственного наблюдателя.
Я постоянно – иногда тайком от себя самой – хочу столкнуться с тем, что разрушит мою реальность до основания. Я не знаю, что увижу после этого. Другую реальность. Или увижу мир таким, какой он есть на самом деле. Я сомневаюсь, что это возможно, сомневаюсь так страшно, что понимаю всех литературных критиков вместе взятых.
Сомневаюсь, но надеюсь: надежду мне дают собственные попытки определить огромное значение всего на свете через звучание, ведь как слышится, например: «наука о движении тел, брошенных в пространстве» или «взаимодействие бесконечно тонких одномерных объектов».
Если однажды это случится – я не знаю, насколько передаваемым окажется такой опыт. Но это не будет трагедией: все сколько-нибудь существенное – передается, перетекает, уходит из одного места и возникает в другом согласно неведомым законам (в конце концов, мы слишком мало знаем о бесконечно тонких одномерных объектах). И мне нравится, очень нравится эта недостаточность знания и непрочность формул: «процесс» и «конвейер» - понятия слишком рациональные, чтобы быть включенными в абсолютную реальность. Но абсолютную реальность составляет то, что передается от человека к человеку: потому что это происходило всегда. И всегда будет происходить. И каждый раз – с кем-то отдельным: это в некотором роде антропный принцип, не возведенный в ранг абсолюта, а разделенный между всеми до абсолютного значения.
Все это очень легко, когда тебе пятнадцать или восемнадцать лет. Когда тебя из глины уже вылепили, но еще не обожгли и даже не просушили как следует, когда в тебе заложено свойство тянуться за любыми горячими руками.
Но я очень хочу знать, как это бывает – потом.
И все еще не знаю, и сомневаюсь, и не верю.
И если эта абсолютная человеческая общность существует – однажды кто-то поможет моему неверию, кто-то покажет (расскажет? обещает?) мне новое небо и новую землю. Вначале – простите за пафос/банальность – будет слово.
Я постоянно – иногда тайком от себя самой – хочу столкнуться с тем, что разрушит мою реальность до основания. Я не знаю, что увижу после этого. Другую реальность. Или увижу мир таким, какой он есть на самом деле. Я сомневаюсь, что это возможно, сомневаюсь так страшно, что понимаю всех литературных критиков вместе взятых.
Сомневаюсь, но надеюсь: надежду мне дают собственные попытки определить огромное значение всего на свете через звучание, ведь как слышится, например: «наука о движении тел, брошенных в пространстве» или «взаимодействие бесконечно тонких одномерных объектов».
Если однажды это случится – я не знаю, насколько передаваемым окажется такой опыт. Но это не будет трагедией: все сколько-нибудь существенное – передается, перетекает, уходит из одного места и возникает в другом согласно неведомым законам (в конце концов, мы слишком мало знаем о бесконечно тонких одномерных объектах). И мне нравится, очень нравится эта недостаточность знания и непрочность формул: «процесс» и «конвейер» - понятия слишком рациональные, чтобы быть включенными в абсолютную реальность. Но абсолютную реальность составляет то, что передается от человека к человеку: потому что это происходило всегда. И всегда будет происходить. И каждый раз – с кем-то отдельным: это в некотором роде антропный принцип, не возведенный в ранг абсолюта, а разделенный между всеми до абсолютного значения.
Все это очень легко, когда тебе пятнадцать или восемнадцать лет. Когда тебя из глины уже вылепили, но еще не обожгли и даже не просушили как следует, когда в тебе заложено свойство тянуться за любыми горячими руками.
Но я очень хочу знать, как это бывает – потом.
И все еще не знаю, и сомневаюсь, и не верю.
И если эта абсолютная человеческая общность существует – однажды кто-то поможет моему неверию, кто-то покажет (расскажет? обещает?) мне новое небо и новую землю. Вначале – простите за пафос/банальность – будет слово.
