Легенда об Идеальном поэте

[nandzed]

Посмертное прославление Хлебникова имело больше оснований. Хотя многие энтузиасты и проповедники его творчества в 20-х гг. знали его лично, — это было уже другое племя...

Маяковский, Мандельштам, Тихонов, имажинисты (также и Есенин), Сельвинский, Пастернак, Кирсанов, Асеев, наконец, Заболоцкий, а в прозе и Олеша — все они так или иначе, в тот или иной период, прошли “хлебниковскую” школу, как с благотворными, так и с гибельными результатами. ...А о степени преклонения перед Хлебниковым дают представление хотя бы слова Асеева: "В Хлебникове объединены музыкальность Моцарта и глубина Гете".

Это выдержки из работы Владимира Маркова 

www.ka2.ru/nauka/markov.html

...Когда, после степного детства, проведенного недалеко от мест,

Где Волга прянула стрелою
На хохот моря молодого,

этот неправдоподобно голубоглазый юноша появился в Петербурге, одним он напоминал Христа с картины Крамского, а другим — большую болотную птицу (привычка долго стоять на одной ноге).

...„Он никогда не врал и совсем не кривлялся, — пишет Л. Брик. — ‹...› у Хлебникова никогда не было ни копейки, одна смена белья, брюки рваные, вместо подушки наволочка, набитая рукописями. Где он жил — не знаю”. Знаменитая наволочка появляется уже в 1910 году, когда он впервые встречается с В. Каменским... В наволочке — обрывки стихов и сложные вычисления законов времени... Почти половину своей жизни он провел в скитаниях. Астрахань, Казань, Дагестан, Симбирск, Ярославль, Москва, Урал, Крым, Петербург, Херсон, Киев, Куоккала, Царицын, Саратов, Харьков, Армавир, Ростов-на-Дону, Баку, Персия, Пятигорск — вот неполный список остановок на пути. Скитания дают поэту ритм.

...Во время революции Хлебников бродит по улицам Москвы и Петрограда. Средства к жизни по-прежнему мало интересуют его: „Будем читать на улицах стихи. За это нас будут кормить”, — говорит он знакомому.

...В качестве записной книжки он тогда использовал подкладку собственной фуражки. Его бескорыстие было совсем нетипичным для поэтов того (и сего) времени. Рассказывают, что он сразу после получения большого аванса, еще не успев выйти на улицу, вернулся к редактору журнала и возвратил деньги, потому что это его связало бы.

...В конце 1920 г. Хлебникова видят в Баку с куском хлеба во рту и с бухгалтерской книгой под мышкой. Это “гроссбух”, в котором сохранились в рукописном виде почти все его произведения последних лет. Его костюм так же „состоит из самых фантастических элементов” (его где-то ограбили). Он страстно спорит с находившимся тогда в Баку Вяч. Ивановым и продолжает вычислять на мелких обрывках бумаги законы времени и „формулу связи астральных явлений и слов”. В. Иванов отбирает у Хлебникова деньги и выдает по частям (обычно добавляя от себя), иначе тот их потеряет, отдаст нищим или, голодный, накупит сластей.

Персидская эпопея Хлебникова должна быть интереснейшей главой в будущем романе его жизни. Он попал туда с коммунистическими войсками, которые должны были идти на Тегеран. Он числился лектором политпросвета при штабе, т.е. читал красноармейцам лекции по истории литературы. Авантюра не удалась. Часть персов перешла на сторону шаха и разоружила штаб. Красным пришлось отступать. Но Хлебникова все это мало занимало. Он был совершенно пленен Персией. Просветленным восторгом сквозит каждая строчка поэмы «Труба Гуль-муллы», сочиненной там. ...Персам было сказано, что он русский дервиш, и они это сразу приняли — настолько необычным казался он — в рубахе и штанах, сшитых из пеньковых мешков, без картуза, полубосой, с длинными волосами и бородой. ...Во время отступления по берегу Каспийского моря, несмотря на уговоры, Хлебников свернул в сторону, увлекшись пролетавшей мимо вороной с белым крылом. Что он делал в пустыне и как провел ночь, можно лишь с трудом восстановить по тексту поэмы. Когда русские войска уже грузились на суда для отправки в советский Азербайджан, со стороны пустыни вдруг показался долговязый Хлебников с клеенчатой покрышкой от пишущей машинки на голове и с узелком рукописей на дрючке, перекинутом через плечо. Персы-перевозчики доставили его на судно даром: дервиш приносит счастье.

После этого Хлебников оказывается в Железноводске, где серьезно и с убежденностью говорит соседке, что „дикими грушами, оказывается, можно отлично питаться”... В Пятигорске он служит ночным сторожем, пишет поэмы, пробует лечением восстановить здоровье, к этому времени почти разрушенное. Не закончив лечения, Хлебников едет в Москву печатать свои произведения. Санитарный поезд через месяц, наконец, привозит его туда, совершенно больного. Встречи с друзьями, которые превратились из изобретателей в приобретателей, и издательские неудачи производят на него тяжелое действие. Он решает ехать домой в Астрахань, но в ожидании бесплатного билета, по совету приятеля, едет на две недели в деревню, в Новгородскую губернию. От станции он почти доползает до деревеньки Санталово, где у него отнимаются ноги. Через месяц, 28-го июня 1922 г., тридцати семи лет от роду Хлебников умер в ужасных мучениях. Его похоронили в левом углу погоста деревни Ручьи.

Интересно, что на западе живо почти все поэтическое поколение тех лет (к моменту написания этой статьи В. МАрковым - Нандзед Дордже): Эзра Паунд (род. в 1885 г.), Т.С. Элиот (р. 1888 г.), Уоллес Стивенс (р. 1879 г.), а в России уже нет ни Мандельштама, ни Есенина, ни Маяковского, ни Клюева.

...Здесь уместно сказать, что, как бы ни относиться к творчеству Хлебникова, его легенду поэтам следует хранить. Есть тенденция заранее “дисквалифицировать” его как сумасшедшего («Воспоминания» Бунина, «Петербургские зимы» Г. Иванова). Сумасшедшим Хлебников не был, а был безумцем (большая разница) — как Блейк, Гельдерлин, Ницше, Ван Гог и др. Безумие давало великие образцы искусства и величайшие прозрения. ...Легенда о Хлебникове — легенда об идеальном поэте... Нашему поколению неплохо продолжать хранить эту легенду ... она сохраняет пушкинский идеал дружбы вопреки тайному девизу литературного быта того времени: „Друг другу мы тайно враждебны” (Блок). Злоба к ближнему, выражается ли она в низкой форме (рецензии и статьи в эмигрантских журналах и газетах) или в высокой (поздние стихи Ходасевича), — наследство “серебряного века”. Легенда о Хлебникове могла бы здесь быть прекрасным противоядием.